О Максиме Чертанове нам на самом деле почти ничего не известно, кроме того, что его (ее?) имя совсем не Максим, что ему (ей?) принадлежит несколько довольно приличных романов и несколько совершенно замечательных биографий ("Герберт Уэллс", "Конан Дойл", "Королев") и что это либо женщина, либо, судя по частоте появления текстов, одно из проявлений Дмитрия Быкова. Как бы то ни было, чертановские биографии выгодно отличает обилие фактов и сдержанная страстность. В тексте про Хемингуэя, к примеру, страстность прорывается там, где надо кого-то, давно обижаемого писательскими биографами, защитить — например, мать писателя Грейс или последнюю жену Мэри. Перед Чертановым вообще стояла непростая задача: переписать русского Хемингуэя, который хоть и пообтер свой шестидесятнический лоск, все еще мерцает иконным золотом. Биографии писателей вообще не стоит читать тем, кто хочет сохранить к этим писателям какую-то долю уважения, а уж жизнеописание Хемингуэя и подавно. Человеческий облик сильно меркнет перед писательским; гораздо приятнее "вычитывать" Хемингуэя между строчек его рассказов, гораздо труднее принять его таким, каким он открывается дотошному биографу: пьющим, лгущим, психически нездоровым и довольно-таки жестоким человеком. Так и получается, что Чертанов все время пытается что-то опровергнуть. Сначала ему приходится разрушить образ писателя-иконы, а затем уже защитить получившееся чудовище от читательского презрения. Но все это на одних фактах, без отступлений о судьбе человека в истории. От этой попытки избежать однобокости возникает некоторая перенасыщенность, перепогружение в жизнь героя. С другой стороны, биографии — как раз тот род вуайеризма, когда чем меньше остается скрытым, тем лучше.
