Интервью с Татьяной Коротковой.

Фото: Зураб Джавахадзе / ТАСС

«Культура» побеседовала с автором книги «Повседневная жизнь кабаре. Франция. Германия. Россия».

— В эпоху развития цифровых технологий и всё более навязчивого проникновения в нашу повседневность искусственного интеллекта выбор темы для исследования, казалось бы, не самый очевидный. Чем именно привлекла вас история кабаре?

— На эту тему меня ровно год назад натолкнул разговор с одним театральным продюсером: он искал современную пьесу в кабаретном жанре, не нашел и предложил ее написать. По первой профессии я журналист, люблю изучать материал основательно. В те дни мне попалась книга Николая Евреинова «В школе остроумия. Воспоминания о театре “Кривое зеркало”». Прочла на одном дыхании, и захотелось копнуть глубже, выстроить всю картину: что же это за феномен — кабаре?

Увлечение темой захватило. Издательство «Молодая гвардия» оперативно отреагировало на мое предложение написать историю кабаретного движения. По ходу работы я поняла, что открываю для себя неисчерпаемый источник идей. Одна из этих идей сейчас обретает форму романа о том, как кабаретная площадка стала предтечей кинематографа: в центре сюжета — счастливый творческий тандем художника и продюсера. Так что исследование истории кабаре дарит бесконечную череду открытий.

Татьяна Короткова

— Что вас больше всего поразило во время исследования?

— Прежде всего кабаре — это лаборатория драматургических приемов. Именно на его площадках оттачивались инструменты, на которых сегодня держится всё — от кино до стендапа. Взять драматургический «хук» — принцип короткого, но сильного удара: это основа структуры эпизода. Кабаретный скетч — идеальный тренажер для режиссера и драматурга. У выступающего есть лишь тридцать секунд, чтобы захватить внимание публики: конфликт должен вспыхнуть мгновенно и тут же разрешиться. Это помогает определить ядро сюжета.

Кроме того, кабаре — это синтез искусств: в одной программе соседствовали шансон и монолог, акробатика и чтение стихов, кукольный театр и политическая сатира. Конферансье связывал эту разнородную программу в единое целое. То есть кабаре совершило революцию: по значимости для шоу-бизнеса его можно сравнить с запуском первого космического спутника для науки. Авторы, работавшие в короткой форме, — Александр Кугель, Саша Гитри, Курт Тухольский — сформировали базу современных микроформатов, позже это переосмыслили другие, например, Бертольд Брехт. Но, пожалуй, главное открытие для меня — то, что кабаре точнейшим образом отражает черты своей эпохи.

Этот жанр стоит особняком. Он питается энергией социальных потрясений и становится формой сопротивления, ставит неудобные вопросы, смешивает сатиру и политику, формулирует тот абсурд, о котором вслух обычно не говорят — слишком неловко. Яркий пример: петербургское «Кривое зеркало» ввело в театральный обиход крылатое словечко «вампука» для обозначения нелепых сценических штампов.

— Как долго работали над монографией, ведь, учитывая, что данный предмет в отечественной литературе и историографии не очень глубоко исследован, наверняка пришлось проделать немалую работу?

— Опорных обобщающих трудов по теме действительно немного, поэтому картину приходилось выстраивать, опираясь на разные типы источников. Чтобы понять, над чем смеялся зал в конце ХIХ века, нужно знать «злобу дня», ради этого пришлось провести свои «археологические раскопки». Архивные материалы и сохранившиеся публикации той поры — афиши, программки, рецензии, даже меню — снабжали деталями. Из этой мозаики для меня складывалась интонация эпохи.

Мемуары позволили увидеть предмет исследования глазами современников. Часто отправной точкой становились старые фотографии, эскизы костюмов и декораций, кадры кинохроники. И конечно, сохранившиеся кабаретные тексты (это вовсе не архаика, читаешь и понимаешь: свежо, смешно, актуально). Ну и разумеется — социальный и политический контекст. Всё это помогало связать частные истории с большими эпохальными процессами. На сбор и систематизацию фактов ушло несколько месяцев. Сама книга писалась довольно легко: от утверждения издательством заявки до сдачи рукописи прошло примерно полгода.

Давид Штеренберг. «Бал в Бюлье»

— В представлении среднестатистического обывателя понятие «кабаре» довольно размыто. Для большинства непосвященных это явление ассоциируется прежде всего со взмахами ножек смазливых танцовщиц под непритязательную задорную музычку. Почему за кабаре тянется такой сомнительный «шлейф» и как бы развеять в сознании масс это недальновидное убеждение?

— Если говорить образно, то настоящее кабаре — это салон, таверна и подмостки одновременно, а в центре — философ с гитарой. Кабаре изначально было не просто развлечением, а довольно прямолинейной формой общественной рефлексии. Первое правило: камерность. Художники рисовали с натуры, «своя» публика сидела за столиками вплотную к эстраде, между артистом и залом не было «четвертой стены»: зритель мог реагировать, смеяться, мог освистать, мог и пощечину получить… Если артист или конферансье «осаживал» посетителя, зал взрывался аплодисментами.

Подмена понятий произошла в 30-х годах прошлого века: слово «кабаре» стало модным, его лепили на все вывески, от стриптиз-баров до дансингов. Однако то, что в наши дни зачастую называют кабаре, на самом деле совершенно иная традиция и эстетика. Мюзик-холл — это эффектное зрелище для масс. Кабаре — это разговор по душам. В мюзик-холле вы смотрите на обнаженные ноги. В кабаре вас заставляют думать. Это как разница между глянцевым журналом и эссе Камю.

— Говоря об истории кабаре, вы акцентируете внимание прежде всего на Франции, Германии и России. Почему именно эти страны?

— Кабаре возникло как ответ на обезличивание человека в эпоху индустриализации ХIХ века. Его история — это сложный диалог культур, где каждая нация вносила свой голос. В Англии сильнее укоренились мюзик-холл и пабы. В Италии и Испании культура ироничного уличного театра оказалась слишком самодостаточна. В Австро-Венгрии кабаре органично вплеталось в атмосферу венских кафе, а в Нидерландах и Польше обретало клубный характер. Лишь три страны задали самые контрастные интонации жанра.

Франция подарила эстетическую свободу и синтез искусств. Сначала на холме свободы Монмартре открылось первое в мире интеллектуальное кабаре «Черный кот», затем распахнул двери «Мулен Руж», ставший символом масштабного шоу. Так Франция показала два лица кабаре: камерно-артистическое и зрелищно-массовое. Германия создала кабаре-трибуну. В начале ХХ века страна переживала стремительную модернизацию: сталкивались новые деньги и старая аристократия, цензура боролась с нарастающим бунтом богемы. В эпоху Веймарской республики кабаре стало оружием социального протеста.

А российское кабаре выросло из традиций артистических салонов и домашних «капустников». Его отличала игра с театральной условностью: стены украшали шаржами на театральные темы, а публика будто проникала в закулисье. Это был бесшабашный праздник в предчувствии больших потрясений. Так что для превращения кабаре в яркий социокультурный феномен требовались острый кризис идентичности, относительная свобода слова и насыщенная богемная среда. Именно поэтому Франция, Германия и Россия исполнили в этом общем хоре ведущие партии.

Если кратко, то французское кабаре думает и смеется, немецкое — думает и кусается, а русское — думает и вздыхает. Французское кабаре — это антисалон: шансонье с гитарой поет об абсенте, проститутках и лицемерии буржуа. Здесь царят каламбур и легкость формы при серьезности содержания. Немецкое кабаре — это скальпель. Тут меньше музыки, больше слова — ставка на ударную фразу, на разоблачение. Это уже разговор «с обществом» на повышенных тонах. Не случайно с приходом нацистов немецкое кабаре фактически прекратило существование. Русское кабаре стало попыткой осмыслить трагедию эпохи через театральную игру. Оно «переварило» французскую форму и немецкую серьезность, но добавило к ним «русскую душу» — надрывность, меланхолию и глубину.

— В качестве одной из предпосылок возникновения «поющих кафе» (предшественниц кабаре) вы приводите желание людей перекусить, поболтать под музыкальное сопровождение, и пишете буквально следующее: «Лучшее сопровождение приятного разговора — живая музыка». Весьма спорное утверждение, не находите? Во-первых, именно живая музыка как раз немного отвлекает от общения, а во-вторых, сами поющие и играющие тоже предпочитают, чтобы их хоть немного, но слушали. Или во Франции середины XIX века все было совсем по-другому?

— Отличный вопрос. Вы правы, это нуждается в пояснении. Париж середины ХIХ века, когда идея кабаре лишь витала в воздухе, существовал в ином звуковом режиме: музыка работала как социальный клей, она не прерывала жизнь, а была ее частью. Ведь радио не было — и живая музыка оставалась единственным «звуковым оформлением». На улицах играли шарманщики, в кафе — пианисты, в парках — оркестры. Представляете — музыка как саундтрек повседневности!

Тем более — кафешантаны, то есть «поющие кафе». Живая музыка здесь не мешала разговору, напротив — она задавала ритм и настроение. Посетители могли слушать, разговаривать и подпевать одновременно. За столами звучали общие шутки — это были почти площадные посиделки. Звезды кафешантанов строили выступление как диалог с залом. Их целью было не заставить слушателей замереть в тишине, а вовлечь всех в атмосферу праздника. Репертуар состоял из легких куплетных песен с запоминающимися припевами на известные мотивы, которые публика знала наизусть.

Потом пришло время кабаре — и баланс сместился. Если в кафешантане музыка и разговоры существовали на равных, то кабаре заявило: артист — центр внимания, но зритель остается участником диалога. А сейчас мы живем в иной звуковой культуре. Мы привыкли к беседе в тишине или к фону из плейлиста, который можно сделать тише одним свайпом. Живая музыка стала чем-то эксклюзивным.

— Тема кабаре оказалась очень кинематографичной: большой экран неоднократно обращался к этому жанру — и почти всегда успешно. От «Кабаре» до «Бурлеска», от «Чикаго» до «Мулен Руж» — всем этим лентам сопутствовал немалый коммерческий успех. Есть ли у вас любимые фильмы о кабаре, и насколько, на ваш исследовательский взгляд, они достоверно раскрывают суть феномена?

— Эстетика кабаре — свет, костюмы, сценография, пластика актеров — всегда будет вдохновлять кинематографистов. Из всех названных картин исторически убедителен разве что «Кабаре» Боба Фосса. Кабаре здесь выступает как сейсмограф надвигающейся катастрофы. Кстати, многие реплики и интонации в фильме отсылают к текстам Курта Тухольского и других сатириков Веймарской эпохи: режиссер сознательно опирался на подлинную интонацию немецкого кабаре.

Остальные ленты — скорее голливудская фантазия на тему: яркие, эффектные, но далекие от реального феномена. Их можно сравнить с «Пиратами Карибского моря» в отношении к подлинной истории пиратства. Сила этих фильмов — не в исторической точности, а в умении ухватить эмоциональный нерв кабаре: ощущение праздника на краю пропасти, театральность, игру с границами дозволенного. Из современных кинопроектов лично мне показался интересным сериал «Вавилон-Берлин» — это серьезная заявка на реконструкцию атмосферы заката Веймарской республики.

— В своей книге вы приводите точную дату рождения первого в мире кабаре — 18 ноября 1881 года, когда в Париже открылось заведение «Черный кот». В этом году жанру исполняется 145 лет. Претерпели ли за без малого полтора века традиции классического кабаре серьезные изменения? Насколько это явление востребовано сегодня, если учесть, что, как вы пишете, «история кабаре не закончена, она продолжается»?

— Главное изменение сегодня — утрата интимности. Площадки под вывеской кабаре часто напоминают малые залы театра, публика в них — пассивный зритель, а не соучастник. Изменилось и отношение к сатире. В эпоху «Черного кота» кабаре было территорией риска, за острую реплику в адрес власти заведение могли закрыть. Сегодня сатира легальна и живет в «безопасных» форматах.

Однако слухи о смерти кабаре преждевременны. Кабаре — это искусство маргиналов, которые завтра станут авангардом: Пикассо начинал в парижских кабаре, Брехт — в мюнхенских, Маяковский выступал в московских подвалах. Кабаре привязано не к форме, а к функции — быть пространством свободы в несвободное время. Жанр в своем традиционном виде оживает там, где появляются новые табу. Например, в период Польской Народной Республики телепрограмма «Кабаре Старых джентльменов» (это шестидесятые годы прошлого века) намеками и пародиями говорила о социальных и политических реалиях страны. В Венгрии ту же роль играло «Радио Кабаре»: сатирические монологи позволяли комментировать действительность.

Пандемия 2020-х дала жанру новое рождение — в формате Zoom-кабаре и онлайн-подвалов. Люди почувствовали нехватку живого соучастия: им хотелось не просто зрелища, а разговора, диалога. Мне кажется, кабаре может стать своего рода противоядием от виртуализации жизни. Поэтому его будущее — в микроформатах, там, где минимум технологий и максимум человеческого присутствия.

Денис Бочаров, «Культура»