«Год литературы» — о книге Вячеслава Огрызко «Константин Симонов».

Писатель, поэт, драматург, сценарист, руководитель журналов, газет, общественных организаций — за 63 года жизни Константин Симонов успел удивительно много. С первых дней войны он стал ее летописцем в стихах, прозе, фронтовых репортажах. До конца жизни он продолжал писать о войне, а свой прах завещал развеять на поле под Могилевом, где он впервые оказался на передовой. Вячеслав Огрызко, литературовед и публицист (ранее в “ЖЗЛ” вышла его книга “Юрий Бондарев”. — Ред.), написал первую полную биографию Симонова — на основе многих, в том числе прежде неизвестных источников.

Военные корреспонденты К. Симонов, Е. Кригер и П. Белявский возле автомобиля ГАЗ-4. Фотография П. Трошкина. 1941 год

Мы публикуем фрагмент главы, посвященной финалу взаимоотношений Симонова с женой, актрисой Валентиной Серовой. Казавшаяся самой красивой парой СССР чета Симонов-Серова к 1955 году окончательно утратила взаимопонимание. Серова с конца 40-х выпивала, тоскуя по погибшему в авиакатастрофе первому мужу, обвиняла Симонова в том, что он сломал жизнь ее сыну Анатолию, отправив того в интернат, к тому же, до него не могли не дойти слухи о ее романе с маршалом Рокоссовским. Да и обозначение ситуации, вынесенной в названии главы, тоже не опустишь…

Андрей Вясянин, «Год литературы»

С женой Валентиной Серовой. 1944 год

…Когда именно Симонов и Серова расстались? В литературной среде убеждены, что их отношения разрушились в 1955 году. Это и так, и не так — трещины появились ещё в войну, а любовь исчезла, видимо, в 1947-м. Во всяком случае, именно эту версию Симонов изложил незадолго до кончины своему многолетнему литературному секретарю Нине Гордон. Она рассказывала, как в начале зимы1979 года спросила писателя: «Не помню, когда Вы написали “Я схоронил любовь”». И далее между ней и Симоновым состоялся такой диалог:

«— В 47 году. А разлюбил её (Серову. — В.О.) намного раньше, и женился на ней в 43 году, почти уже не любя.

— Как же так? Зачем же вы тогда женились?

— Я подставлял костыли под сломанную любовь»

Нина Гордон — профессиональная стенографистка. Впервые она увидела Симонова ещё в 1942 году в Комитете по кинематографии, и уже тогда писатель попытался уговорить её пойти работать к нему. Но Гордон устроилась к Симонову лишь в 1946 году, и именно ей он поручал самые деликатные миссии. Я нашёл в архиве письмо Симонова Гордон тех лет.

«Дорогая Нина Павловна! — обращался к ней писатель из Абхазии 22 января 1948 года. — К Вам следующая нижайшая просьба. 10-го февраля — день рождения Валентины Васильевны. Я вкладываю в это письмо чек на тысячу рублей на Ваше имя, письмо Валентине Васильевне и письмо заведующему цветочным магазином на углу улицы Горького и Настасьинского переулка Павлу Павловичу, — фамилию его забыл, но это не важно.

Прошу Вас сделать следующее: пойти в этот цветочный магазин, спросить Павла Павловича, в общем, застать его, передать ему письмо, которое Вы предварительно прочитайте, чтобы быть в курсе дела. А за сим обеспечьте, чтобы он на тысячу рублей, которые я ассигную для этой цели, достал что-нибудь стоящее, может быть, сирень. В общем, чтобы он приготовил это заранее и основательно, а, во-вторых, нужно организовать, чтобы это с самого раннего утра попало к Валентине Васильевне, причём не исключено, что она будет в этот день с утра на даче, так что Вы “провентилируйте” все возможности. Письмо, которое ей адресовано, надо будет вложить в цветы. По чеку получите деньги и рассчитайтесь с цветочным магазином. Мне кажется, я всё расписываю даже слишком подробно».

В 1951 году сотрудничество Гордон с Симоновым на время прекратилось. У неё во второй раз арестовали мужа, режиссёра по монтажу Иосифа Гордона, и при первой же возможности эта смелая женщина всё бросила и рванула к родному человеку в сибирскую ссылку. В Москву она вернулась лишь через год после смерти Сталина, и Симонов сразу предложил ей взяться за исполнение функций его личной стенографистки и машинистки. Рабочее место для неё он оборудовал в своей квартире в доме номер 19 на улице Горького (в ней писатель проживал с 1949 года). Он отдал под секретарскую маленькую комнатку рядом с входной дверью. В этой комнатке Гордон почти каждый день занималась расшифровкой надиктованных шефом материалов, перепечаткой разных текстов, а также разбором почты. Как правило, её рабочий день начинался в десять утра. Гордон до мельчайших подробностей запомнила тот декабрьский день 1955 года, в который Симонов принял окончательное решение о расставании с Серовой. Ужев 1980 году она шариковой ручкой написала небольшие (до сих пор не опубликованные) воспоминания о том дне.

«Пришла как всегда к 10 часам утра, — рассказывала Гордон. — Валя <Серова> уже ушла на репетиции <в театр им. Моссовета>, а К.М,. встретив меня, как обычно поцеловав руку, помог снять пальто. Он тут же вошёл следом за мной в секретарскую (маленькая, светлая комната, рядом с кухней) и с порога спросил:

— Нина Павловна, есть ли у вас какие-либо срочные дела и вопросы ко мне?

Я сказала, что работы много, но вопросов никаких нет, я сразу сяду за расшифровку вчерашней диктовки.

— Очень хорошо. И попрошу вас так же ни с кем меня не соединять по телефону, если, конечно, не ЧП или звонок из ЦК. Я закроюсь в кабинете, и вы никого ко мне не пускайте и сами не заходите.

Я ответила, что всё будет точно исполнено, отрывать его никто не будет. В квартире никого не было — Толя жил и учился в интернате в Нижнем Тагиле, Маша с няней жила на даче в Переделкине.

Он тут же дал распоряжения Марии Акимовне (домработнице) насчёт обеда и сказал, чтобы она больше его не трогала и ни за чем не обращалась»

Только в конце дня Гордон узнала, почему Симонов заперся в рабочем кабинете и чем он занимался: писатель весь день обдумывал своё прощальное письмо жене.

Серова вернулась домой ближе к двум часам, и почти сразу начался обед. «Мы обедали втроём, — вспоминала Гордон, — К.М., Валя и я». Обед был в большой угловой комнате, окно которой выходило на Пушкинскую площадь и на улицу Горького, переименованную позже в Тверскую.

По рассказам Гордон, эта выделенная под столовую комната была очень красиво обставлена, и в ней всем было уютно.

Пообедав, Серова ушла в свою спальню отдыхать, а Симонов вновь закрылся в кабинете.

Кульминация наступила около шести часов. Гордон вспоминала: «Вечером, когда Валя ушла на спектакль, К.М. как всегда спокойно проводил её до дверей, как всегда они поцеловались (моя секретарская у самой входной двери и всегда открытая из-за духоты). Открыл входную дверь, проводил её до лифта и, когда лифт пошёл вниз, вернулся, закрыл дверь и тут же спросил у Марии Акимовны, где его чемоданы и брезентовый мешок.

Мария вытащила чемоданы и мешок и, увидев, как он стал кидать в чемодан бельё и костюмы, а в мешок обувь —ошарашенно спросила:

— Вы что?!

— Я ухожу от Валентины Васильевны.

Мария заплакала, я стояла в дверях, окаменевши».

Было ли решение Симонова спонтанным? Конечно нет — писатель его выстрадал.

Гордон утверждала, что Симонов в течение многих лет отчаянно боролся за Серову. «К.М. много лет и упорно пытался её лечить, — рассказывала она. — Когда он уговорил её в первый раз лечь в Соловьёвскую больницу (не помню года), он договорился с врачом, что каждую субботу будет брать её на воскресенье домой, ездил к ней почти ежедневно, когда не мог — звонил по телефону, всячески поддерживал её».

После Соловьёвской больницы были другие лечебницы. «Много раз, — уточнила Гордон в своих воспоминаниях, — она лежала в разных клиниках — ничего не помогало».

Не изменило ситуацию и рождение в мае 1950 года у Симонова и Серовой общей дочери — Маши. Более того, Серова, видимо, уверовала в то, что муж после появления на свет их общего ребёнка никогда от неё не уйдёт.

А ведь однажды Симонов уже почти ушёл от Серовой. Но когда это было и при каких обстоятельствах, Гордон не уточнила. Как и не рассказала о том, почему он всё-таки потом вернулся.

Следует отметить, что в окружении Симонова все знали о проблемах Серовой с алкоголем, но никто не думал, что писатель решится на окончательное расставание с актрисой. Позже Гордон как-то призналась писателю, что ей до последнего казалось, что никаких потрясений в его семье не будет. Как на это отреагировал Симонов? «А я хороший актёр, — сказал он не то с горечью, не то с грустью»

Однако внешне, повторю, много лет всё выглядело непросто пристойно, а даже как-то романтично. Судите сами.

В конце 1953 года Симонов по каким-то делам оказался на юге и едва успевал к новогоднему столу в Москве. И вдруг его поезд задержали. Писатель, когда об этом узнал, отбил из Ростова-на-Дону Серовой телеграмму. «Милая Валюша, — отстучал он, — поезд пока опаздывает <на> несколько часов. Надеюсь немного нагоним. На всякий случай готовься встречать Новый год <не на даче, а в> городской квартире, чтобы наверняка успеть».

К слову, эта телеграмма — единственный сохранившийся из переписки Симонова с Серовой документ (имеется в виду не копии писем и записок, а именно оригинал). Всю прочую переписку писатель в конце своей жизни уничтожил.

После той телеграммы прошло почти два года. Серова за это время снялась в картине «Бессмертный гарнизон» по сценарию Симонова. Но «милой Валюшей» она для писателя быть уже перестала.

В своих воспоминаниях Гордон подробно рассказала, как Симонов в декабре 1955 года уходил из своей квартиры.

Он «снял с вешалки моё пальто, подержал, пока я оделась, надел свою шубу и сказал:

— Пойдёмте, Нина Павловна, погуляем во дворе, пока не приедет Василий Иванович (шофёр).

— А ты, — сказал он Марии, — отдай ему чемодан и мешок».

В тот вечер Симонов оставил для Серовой и сочинённое им прощальное письмо.

Уже в машине он дал Гордон ряд распоряжений. Писатель, вспоминала она, «попросил меня завтра, с утра, зайти к нему домой — забрать всю почту, рукописи, все срочные дела и идти в <журнал> “Новый мир”, куда придёт и он».

Ночевать Симонов поехал не к своим родителям и не на дачу в Переделкино, а в семью своего заместителя по «Новому миру» Александра Кривицкого, который жил тогда рядом со станцией метро «Маяковская».

В квартире Кривицкого писатель прожил пару недель, а потом собрался в Болгарию. Вернувшись в Москву, он решил на Новый год взять путёвку в санаторий и вскоре отбыл в Кисловодск, где отдыхал давний его знакомый Александр Яшин (с ним писатель вместе учился в Литинституте).

Конечно, Яшин сразу догадался, почему Симонов на праздник, который вообще-то принято встречать в кругу семьи, сбежал из дома на Кавказ, — у него самого тогда были не лучшие времена. Но у Яшина тогда возникло ощущение, что всё ещё могло вернуться на круги своя. Перечитайте написанное им в те дни стихотворение «Ёлочка»:

Вы поднимали каждый тост —

Я видел — за неё.

Нет, Яшин ошибался. Симонов и правда очень тяжело переживал свой уход из дома, но возвращаться к Серовой тем не менее не собирался.

Почти сразу после празднования Нового года в Кисловодск прилетела Гордон: Симонов наработал много материалов, а в санатории диктовать их оказалось некому. Первым делом писатель попросил перепечатать текст новой его поэмы «Отец», а потом он прочитал лирические стихи. Симонов, записала Гордон 15 января 1956 года в дневник, «дал перепечатать стихи “Я не могу писать тебе стихов…”. Это последние стихи Вале — точка. Конец такой огромной любви. Раньше мне казалось, что ей не будет конца, но потом я всё чаще думала, что конец будет и вопрос только в мере терпения К.М. Одно время мне казалось, что терпение его безмерно. Но он мне как-то летом, на даче в Переделкино, когда она врывалась и мешала работать, сказал:

— Я очень терпелив, но если моё терпение кончится, меня ничто не вернёт!»

Считается, что окончательно Симонов расстался с Серовой в феврале 1956 года — сразу после возвращения из Кисловодска в Москву. «Уходя от Вали, — рассказывала Гордон, — К.М. оставил ей всё — и квартиру, и дачу, и машину. Деньги положил ей на сберкнижку и отдельно на другую сберкнижку <дочери> Маше — до совершеннолетия»

Сам Симонов тогда за Серову уже ничуть не переживал. Его волновало, что будет с дочерью, поймёт ли она отца или затаит обиду. «Очень страдает за Машеньку», — рассказывала Нина Гордон. «Когда ездил прощаться с девочкой (ещё зимой) в Переделкино, — записала она в дневнике, — я сидела в машине, — вышел из ворот чёрный, молча сел в машину и молчал всю дорогу».

Если бы не назначенный на февраль 1956 года ХХ съезд КПСС, на который Симонов был избран делегатом, то он после Кисловодска в Москве не задержался бы. Но пропустить съезд писатель не мог: иначе бы его не поняли в Кремле.

Съезд оказался сенсационным: Хрущёв пошёл на развенчание Сталина. Это всё надо было осмыслить. Но уже в апреле Симонов, окончательно объяснившись с Серовой, рванул в Ленинград, чтобы в одном из домов отдыха — в Репине — продолжить работу над романом «Живые и мёртвые». Туда писатель потом вызвал и стенографистку — диктовал новые главы. Но Серова своими просьбами и там всех достала.

«Получила здесь письмо от Вали <Серовой> из Кремлёвки — лечится, — записала тогда в свой дневник Гордон. — Умоляла меня в хорошую минуту поговорить с К.М. о ней. А что я могу сделать? Не имею я права, и нету меня сил — рвать ему душу. Но её тоже жалко. Держу в руках её письмо, говорю К.М. робко: вот, от Вали.

— Не надо, не давайте. Читать не буду!

28 апреля Симонов решил сменить Репино на Абхазию (там, в Гульрипше, у него имелся свой домик).«К.М. ушёл от Вали, — рассказывала Гордон уже в 1980 году, — и не хотел, да и не мог жить и работать тогда в Москве — всё было напряжено до предела; он не хотел больше ни встречаться, ни объясняться с ней, хотел, чтобы она поняла, что он ушёл на этот раз — навсегда».